25 июля, миновав устье реки Тигре, Кондамин прибыл во вновь созданное поселение индейцев племени ямео, под влиянием миссионеров недавно перебравшихся туда из лесов. Язык этих индейцев был очень трудный, а произношение совершенно необычное. Некоторые слова состояли из девяти, десяти слогов, а считать ямео умели только до трех. Они очень ловко владели сароаканом, выпуская из него маленькие стрелы, смазанные таким сильно действующим ядом, что он вызывал смерть в течение одной минуты.
На следующий день Кондамин и его спутники достигли устья Укаяли, одной из самых полноводных рек, впадающих в Мараньон, возможно, даже являющейся истоком Амазонки. Начиная отсюда, Амазонка сильно расширяется.
27-го Кондамин пристал у поселка индейцев омагуа, когда-то могущественного племени, населявшего берега Амазонки на протяжении двухсот лье ниже впадения в нее Напо. В этих местах они чужие, и говорят, что некогда, спасаясь от ига испанцев, спустились по течению какой-то реки, берущей свое начало в области Гранаде (Никарагуа). Слово «омагуа» на языке перуанских индейцев означает «плоская голова»; действительно, у этого племени существует странный обычай сжимать между двумя дощечками лоб новорожденных для того, чтобы, как они поясняют, сделать головы детей похожими на полную луну. Омагуа употребляют в качестве наркотиков два растения со странными свойствами — «флорипондио» и «курупа», которые вызывают опьянение, длящееся целые сутки, и причудливые сновидения.
На берегах Мараньона повсюду попадаются хинные деревья, ипекакуана, сарсапарель, гваяковые и какаовые деревья, лиана ваниль. Там растут также каучуковые деревья; из их сока индейцы делали бутылки, сапоги и «клизмы, работающие,— как говорит Кондамин, — без поршня; они имеют форму пустотелой груши с дырочкой на конце, куда вставляется трубочка. Это приспособление широко применяется индейцами омагуа. Когда они собираются на какое-нибудь празднество, правила вежливости предписывают, чтобы хозяин дома преподнес каждому гостю по клизме, и ее пускают в ход, прежде чем начать торжественный обед».
Сменив в Сан-Хоакине плот на лодку, Кондамин добрался до устья Напо как раз вовремя, чтобы в ночь с 31 июля на 1 августа произвести наблюдение над выходом из тени первого спутника Юпитера, что позволило ему точно определить долготу и широту этого пункта и таким образом получить твердую основу для нанесения на карту остальной части пути.
На следующий день Кондамин достиг Певаса, последней испанской миссии на берегах Амазонки. Жившие там индейцы принадлежали к разным племенам и не все были обращены в христианство. Они еще носили украшения из кости животного или рыбы, всунутые в ноздри и губы, а из многочисленных дырочек в щеках торчали птичьи перья всех цветов.
За Великой стеной и природа как бы говорила о том, что начинается другая страна. Погода стала холоднее, дороги более неровные, горы не так богаты растительностью. Число больных зобом в долинах Маньчжурии было так велико, что составляло, по данным доктора Гиллана, врача посольства, одну шестую всего населения. Часть Маньчжурии, где распространена эта болезнь, имеет большое сходство с некоторыми районами Швейцарии и Савойи.
Наконец, увидели долину Цхе-Хол, где находится окруженный парком дворец; в нем император живет летом. Резиденция называется «Местом приятной прохлады», а парк — «Садом бесчисленных деревьев». Посольство было принято с военными почестями, при огромном стечении народа. В собравшейся толпе сновало много людей в желтой одежде — низших лам или монахов секты Фо, к которой принадлежал император.
Переговоры, начавшиеся в Пекине по поводу припадания к стопам богдыхана, возобновились. В конце концов Чьен-Лунг согласился удовольствоваться теми знаками почтительности, какие англичане обычно оказывают своему повелителю. Прием происходил в торжественной обстановке и сопровождался всевозможными церемониями. Присутствовало очень много придворных и чиновников.
«Как только рассвело, — рассказывается в отчете, — звуки музыкальных инструментов и смутный отдаленный гул толпы возвестили о приближении императора. Вскоре он появился из-за высокой горы, окаймленной деревьями, словно вышел из какого-то священного леса. Впереди выступало несколько человек, во весь голос прославлявших добродетели и могущество властелина. Император сидел в открытых парадных носилках, которые несли шестнадцать человек. Его сопровождала стража, придворные, знаменосцы, слуги с зонтиками и оркестр. Император был одет в темный шелковый халат, голову покрывала бархатная шапка, формой сильно напоминавшая шапки шотландских горцев. На его лбу бросалась в глаза огромная жемчужина, по-видимому, единственная бывшая на нем драгоценность».
Войдя в палатку, император поднялся на трон по передним ступеням; только он имел право по ним проходить. Великий «колао» (первый министр) Хо Чу-Тонг и двое из высших придворных стояли возле императора; обращаясь к нему, они каждый раз преклоняли колени. Когда принцы императорской семьи, вассалы и высшие государственные сановники разместились в соответствии со своим рангом, церемониймейстер подвел Макартни к подножию трона с левой стороны, считавшейся, по китайским обычаям, почетным местом. За послом следовали паж и переводчик. Его сопровождал также полномочный министр.
По мере того как путешественники удаляются от Пекина, местность повышается, почва становится все более песчаной и содержит меньше глины и чернозема. Вскоре покажутся огромные участки земли, засаженные табаком. По утверждению Макартни, культура этого растения не была заимствована из Америки, и привычка к курению зародилась в Азии, по всей вероятности, самостоятельно.
Как вскоре заметили англичане, с ухудшением качества почвы плотность населения уменьшалась. Одновременно увеличилось число маньчжуров, и различие между нравами китайцев и их покорителей уже не так бросалось в глаза.
На пятый день пути англичане увидели знаменитую Великую китайскую стену.
«Эта укрепленная стена, — пишет Макартни, — проходит по горным цепям, взбирается на самые высокие вершины, спускается в глубочайшие долины, переходит по поддерживающим ее аркам с одного берега реки на другой; в некоторых местах стена идет в два или три ряда, чтобы еще сильнее затруднить проход, и почти через каждые сто шагов снабжена башнями и укреплениями. Общий ее вид создает впечатление изумительно величественного сооружения...
Особое удивление и восхищение вызывает мысль о тех невероятных трудностях, с какими была связана доставка материалов и постройка Великой стены в местах, на первый взгляд кажущихся совершенно недоступными. Одна из самых грандиозных гор, по которой она проходит, имеет по точному измерению в вышину пять тысяч двести двадцать пять футов.
Это укрепление — слово «стена» не дает правильного представления о сооружении — тянется, как говорят, на полторы тысячи миль. Впрочем, надо отметить, что оно не повсюду построено с одинаковым совершенством. Длина укрепленной стены соответствовала протяженности границ, отделявших культурных китайцев от различных кочевых монгольских племен. В наше время судьбы народов, ведущих между собою войны, не могут зависеть от преград подобного рода.
Некоторые более мелкие сооружения, являвшиеся частью громадной ограды, поддаются действию времени и начинают превращаться в развалины; другие отремонтированы и еще держатся. Но основная стена почти всюду была, по-видимому, построена так тщательно и искусно, что сохранилась в целости по истечении почти двух тысяч лет, хотя за все время ее никто не чинил; она и теперь кажется еще такой же прочной, как скалистый оплот, возвигнутый самой природой».
Флотилия, на которой плыли Макартни и его свита, двигалась вдоль Тяньцзиня. Город казался таким же длинным, как Лондон, и в нем жило не меньше семисот тысяч человек. Большая толпа собралась на берегу, чтобы посмотреть на проезд посольства, а на реке все постоянные жители джонок теснили друг друга, рискуя свалиться в воду.
Дома Тяньцзиня построены из синих кирпичей — красные попадаются очень редко; некоторые здания, в отличие от общепринятой моды, имеют два этажа. Макартни и его спутники видели, как двигались парусные тележки; в их существование европейцы долго не верили. То были двойные тележки из тростника с одним большим колесом посредине.
«Когда ветер слишком слаб, чтобы привести в движение тележку, — говорится в отчете, — один человек форменным образом впрягается в нее и тянет вперед, между тем как другой поддерживает ее в равновесии и толкает сзади. Когда ветер благоприятный, парус освобождает от работы человека, находящегося впереди. Парус представляет собой циновку, привязанную к двум палкам, укрепленным по бокам тележки».
Вдоль берегов Байхэ местами построен гранитный парапет для защиты от наводнений; на довольно значительном расстоянии друг от друга сооружены гранитные плотины со шлюзами, дающие возможность орошать окружающие поля.
Хотя вся страна, по-видимому, была прекрасно возделана, там часто свирепствовал голод, вызывавшийся наводнениями или налетами саранчи.
До этих пор посольство плыло среди огромной наносной долины Пе-че-Ли. Лишь на четвертый день после того, как миновали Тяньцзинь. на горизонте показалась голубая цепь гор. Приближались к Пекину. 6 августа 1793 года яхты бросили якорь в двух милях от столицы.
«Пожалуй, — пишет Кук, — частые войны покажутся удиви-тельными в стране, где победа приносит так мало выгоды».
Однако, кроме необходимости раздобывать мясо, приводящей к беспрестанным войнам, существовала еще причина, не известная Куку и состоявшая в том, что население делилось на две различные народности, враждовавшие между собой.
Согласно древним легендам, маори пришли приблизительно тысячу триста лет тому назад с Сандвичевых (Гавайских) островов. Предания можно считать верными, если вспомнить, что это прекрасное полинезийское племя заселило все острова, рассеянные в обширном районе Тихого океана. Явившись с Овейги — теперешнего Гавайи, одного из Сандвичевых островов, либо с Савайи, входящего в состав островов Мореплавателей (Самоа), — маори прогнали или почти полностью истребили первобытное население.
Действительно, первые европейские колонисты встречали среди жителей Новой Зеландии два совершенно различных типа; один более распространенный, имел несомненное сходство с туземцами островов Гавайских, Маркизских и Тонга, между тем как другой был очень близок к меланезийской расе. Эти сведения, собранные Фрейсине, а в более позднее время под-твержденные Хохштетером, находятся в полном соответствии с сообщенным Куком любопытным фактом относительно того, что Тупиа, уроженец Таити, без труда мог сговориться с новозеландцами.
Теперь, благодаря прогрессу лингвистики и антропологии, миграции полинезийцев хорошо изучены; но во времена Кука, который один из первых занялся сбором относящихся к этому вопросу легенд, о них только догадывались.
«Каждое из здешних племен, — сообщает Кук, — считает на основании преданий, что их праотцы в незапамятные времена явились из какой-то другой страны, и согласно тем же преданиям они полагают, что та страна называется Хеавизе».
Из четвероногих, как мы уже говорили, в Новой Зеландии в то время водились только собаки; да и они, вероятно, были откуда-то привезены. Поэтому туземцы повседневно питались лишь растениями и какими-то птицами, весьма немногочисленными и принадлежавшими к не известным англичанам видам. К счастью, береговые воды изобиловали рыбой, что давало жителям возможность не умереть с голода.
Один из самых любопытных обычаев состоял в том, что тела мертвецов оставляли разлагаться под открытым небом и зарывали в землю только скелеты. Труп кладут под навес длиной в пятнадцать футов, шириной в одиннадцать и соответственной вышины; с одной стороны это сооружение открыто, а остальные три имеют стены, сплетенные из ветвей. Помост, на котором покоится тело, возвышается над землей примерно на пять футов. Там труп лежит, завернутый в ткани, а рядом — палица и каменный топор, принадлежавшие умершему. У открытого края навеса висит несколько кокосовых орехов в виде четок; снаружи стоит половина скорлупы кокосового ореха, наполненная пресной водой; к столбу подвешен мешок с несколькими поджаренными ломтями плодов хлебного дерева. Этот вид надгробного памятника носит название «тупапоу». Как возник столь странный обычай держать покойника на возвышении до тех пор, пока все мясо на нем не истлеет? Выяснить это оказалось невозможно. Кук отметил только, что кладбища, называемые «мораи», являются местом, где туземцы собираются для совершения своего рода религиозных обрядов и к которому они всегда приближаются не без страха.
Наиболее лакомым кушанием здесь считается собака. Этих животных, предназначенных для еды, никогда не кормят мясом, а только плодами хлебного дерева, кокосовыми орехами, ямсом и другой растительной пищей. Убитую собаку кладут в яму на раскаленные камни, прикрывают зелеными листьями и горячими камнями, присыпанными сверху землей, и четыре часа подряд мясо тушится; Кук, пробовавший приготовленное таким способом блюдо, нашел его очень вкусным.
7 июля началась подготовка к отплытию. За короткий срок ворота и ограда укрепления были сняты, стены разрушены.
8 это время один таитянин, особенно тесно сблизившийся с европейцами, явился на «Эндевор» с тринадцатилетним мальчиком, своим слугой. Туземца звали Тупиа. Когда-то он был первым министром королевы Обереа, а теперь являлся одним из главных жрецов на Таити. Он попросил взять его в Англию.
По ряду соображений, Кук согласился. Благодаря высокому положению, которое этот туземец раньше занимал, и той роли, которую он играл в настоящее время, он прекрасно знал все, что касалось Таити, и мог сообщить самые подробные сведения о своих соплеменниках, а впоследствии приобщить их к европейской культуре. Наконец, он бывал на соседних островах и хорошо знал условия плавания в окружающих водах.
Назавтра посланец, вручивший таитянской королеве Обереа подарок в благодарность за любезный прием, стал свидетелем празднества, на котором присутствовала тысяча гостей.
«Слуги подавали королеве совершенно готовые кушания — мясо в скорлупе кокосового ореха и ракушки в чем-то вроде деревянного корытца, похожего на те, какими пользуются у нас мясники; она собственноручно раздавала кушанья всем гостям, сидевшим рядами вокруг большого дома. Когда с раздачей было покончено, она сама уселась на возвышении, и две женщины, стоявшие по бокам, стали ее кормить. Женщины пальцами подносили кушанья, и ей оставалось только открывать рот».
Последствия этого обмена любезностями не замедлили сказаться, и торговля снова значительно оживилась, но цены больше уже не были такими низкими, как в первое время после прибытия англичан.
Лейтенант Фюрно обследовал берег к западу, чтобы составить представление об острове и установить, какими природными богатствами он располагает. Повсюду англичан хорошо принимали. Они увидели живописную, густо населенную страну, жители которой, должно быть, не спешили продавать имевшиеся у них съестные припасы. Все орудия были из камня или кости, и лейтенант Фюрно пришел к выводу, что таитяне не знали никаких металлов. Они не имели глиняной посуды, и это одно говорило об отсутствии у них всякого представления о том, что воду можно нагревать. Как-то, когда королева завтракала на корабле, англичане смогли в этом окончательно убедиться. Один из главных вельмож ее свиты, увидев, как врач наливал воду из кипятильника в чайник, отвернул кран и ошпарил себе руку кипятком. Почувствовав боль от ожога, он отчаянно закричал и принялся бегать взад и вперед по каюте, корча самые дикие гримасы. Врач поспешил оказать ему помощь, но прошло немало времени, прежде чем удалось облегчить страдания бедного таитянина.
Спустя несколько дней Уоллис заметил, что матросы воруют гвозди, чтобы дарить их женщинам. Они даже приподнимали и отдирали обшивку корабля, стараясь раздобыть винты, гвозди, болты и все железные прутья, которыми обшивка была прикреплена к шпангоуту. Тщетно Уоллис строго наказывал виновных,— ничто не помогало; и несмотря на его распоряжение подвергать обыску всех съезжающих на берег, кражи не прекращались.