Затем Макартни побывал в цветущей долине, где росло много деревьев, в особенности очень толстоствольных ив. Между деревьями расстилался густой ковер травы; ее пышному росту не препятствовали ни домашний скот, ни косцы. Китайские министры и англичане, добравшись до берега большого озера неправильной формы, сели на яхты и доплыли до моста, переброшенного через озеро в самой узкой его части; за ним озеро как будто терялось где-то в туманной дали.
Несколько дней спустя, 13 сентября Макартни и его свита были на торжественной церемонии по случаю дня рождения императора.
Назавтра и в следующие дни происходили великолепные празднества, на которых присутствовал Чьен-Лунг со всем двором. Одни за другими выступали акробаты, эквилибристы, фокусники, долгое время не имевшие соперников во всем мире, и борцы. Затем появились жители различных провинций империи в национальных костюмах, демонстрировавшие разнообразные изделия своих стран. Наконец зажглись огни фейерверка; он произвел очень сильное впечатление, хотя дело происходило среди бела дня.
«Некоторые номера программы явились для английских зрителей новостью, — рассказывается в отчете. — Для примера приведем один. На возвышение поставили большой ящик, и когда дно словно случайно отвалилось, мы увидели, как из ящика вылетало множество бумажных фонариков. Они выпадали в сложенном виде, совершенно плоскими, но, отделяясь друг от друга, стали постепенно расправляться.
Каждый принял свою обычную форму, и вдруг в них загорелся свет чудесного тона... По-видимому, китайцы очень изобретательны по части пиротехники. По бокам от большого ящика стояли похожие на него маленькие; когда они таким же образом открылись, из них вылетело по ленте огня, которая извивалась, образуя фигуры различной формы, блестела, как полированная медь, и сверкала, как молния, при каждом дуновении ветра. Номер закончился извержением искусственного вулкана».
Обычно после празднеств в честь дня своего рождения император отправлялся в леса Маньчжурии охотиться на хищных зверей; но так как преклонный .возраст лишал Чьен-Лунга возможности предаваться этому развлечению, то он решил вернуться в Пекин. Английское посольство должно было направиться туда раньше императора.
Макартни, проинструктированный церемониймейстером, взял двумя руками и поднял над головой большой великолепный золотой ларец четырехугольной формы, украшенный бриллиантами; в нем лежало письмо английского короля богдыхану. Затем, поднявшись по нескольким ступеням, которые вели к трону, Макартни преклонил одно колено, произнес очень краткое приветствие и вручил ларец его императорскому величеству. Богдыхан собственноручно милостиво принял ларец, поставил его рядом с собой и сказал, что «испытывает величайшее удовлетворение свидетельством уважения и доброжелательства его величества британского короля, проявившихся в присылке посольства с письмом и редкими подарками; со своей стороны он испытывает те же чувства к повелителю Великобритании и надеется, что между подданными обоих государств чсегда будет сохраняться доброе согласие».
После частной беседы с послом, продолжавшейся несколько минут, император преподнес ему, а также полномочному министру, различные подарки. Затем почетных гостей повели и усадили на подушки, перед которыми стояли столики, уставленные пирамидами чашек с разнообразными мясными блюдами и фруктами. Император тоже поел и все время выражал послу свое уважение и внимание, имевшие целью поднять престиж английского правительства в глазах общественного мнения на исключительную высоту. Больше того, Макартни и его свиту пригласили посетить сады Цхе-Хола. Во время прогулки англичане встретили императора; тот остановился, когда они его приветствовали, и приказал первому министру, считавшемуся наместником императора, и некоторым другим высшим сановникам сопровождать гостей.
Китайские вельможи взяли на себя труд провести посла и его свиту по обширным участкам, превращенным искусными садовниками в места отдыха и развлечений и составлявшим только часть этих огромных садов. Остальная часть была предназначена для женщин императорской семьи, и доступ туда находился под строжайшим запретом не только для членов английского посольства, но и для китайских министров.
Там подарки, которые рискованно было везти в Цхе-Хол, выгрузили и перенесли на хранение во дворец, называвшийся «Садом вечной зелени». Любопытство жителей, уже и так сильно возбужденное видом англичан, достигло предела при появлении негра-слуги.
«Его черная, как смоль, кожа, курчавая голова, черты лица, свойственные его расе, — все было совершенно внове для населения этой части Китая. Никогда ничего подобного здесь не видели. Некоторые зрители выражали сомнение, чтобы такое существо могло принадлежать к человеческому роду, а дети кричали, что это черный дьявол. Впрочем, добродушное лицо негра вскоре их успокоило, и они стали смотреть на него без страха».
Больше всего удивило англичан нарисованное на стене изображение затмения луны, предстоявшего в ближайшие дни. Они обратили внимание на то, что для китайцев серебро является товаром, так как они не имеют чеканной монеты и пользуются слитками, на которых обозначен лишь вес.
Для перевозки подарков, присланных английским правительством, понадобилось девяносто небольших повозок, сорок четыре тележки, свыше двухсот лошадей и около трех тысяч человек. Посол и еще три англичанина сопровождали в паланкинах этот обоз. Другие участники посольства, а также мандарины, ехали верхом, окружая посла. На всем пути кортежа теснилась огромная толпа. Когда Макартни прибыл к воротам Пекина, его приветствовали пушечными выстрелами. По ту сторону городской стены он очутился на широкой немощеной улице с одноэтажными и двухэтажными домами. На улице возвышалась красивая триумфальная арка из дерева с тремя воротами, увенчанными высокими крышами и роскошно украшенными.
«Посольство давало богатую пищу для россказней, занимавших в те дни воображение народа. Из уст в уста передавали, что англичане привезли в подарок императору все диковины различных стран, совершенно неизвестные в Китае. С самым серьезным видом уверяли, будто среди животных, входивших в число этих редкостей, имелся слон величиной с обезьяну, но свирепый, как лев, и петух, питавшийся углем. Высказывались мнения, что все привезенное из Англии не похоже на виденное ранее в Пекине и обладает свойствами, прямо противоположными тем, какие считались обычными».
В связи с этим приходит на память приключение, происшедшее с одной таитянкой, о котором Кук упоминает в своем отчете. Жадная на все, что попадалось ей на глаза, она захотела, чтобы ей продели в мочку уха висячий замок. Желание было исполнено, затем ключ в присутствии женщины бросили в море. Через некоторое время, то ли потому, что вес такого причудливого украшения причинял таитянке беспокойство, то ли потому, что она хотела заменить его другим, она стала упрашивать снять замок. Отказавшись выполнить ее желание, ей постарались внушить, что подобная просьба невежлива и, коль скоро она сама захотела иметь такую необыкновенную серьгу, ей ничего не остается, как терпеть связанные с этим неудобства.
Одежда новозеландцев состояла из двух кусков ткани; первый, нечто среднее между рогожей и полотном, закреплялся на плечах и спускался до колен, а второй обертывался вокруг талии и свисал до земли. Вторая часть костюма надевалась только в особых случаях. Когда на туземцах бывала лишь верхняя часть одежды и они садились на корточки, то напоминали крытый соломой дом. Иногда этот своеобразный плащ очень изящно отделывался разноцветной бахромой, реже — собачьим мехом, нарезанным лентами.
Мастерство новозеландцев особенно проявлялось в постройке пирог. Военные пироги могли поднять от сорока до пятидесяти вооруженных людей, а одна из них, измеренная в Улага, имела в длину не меньше шестидесяти восьми футов. Они были великолепно украшены резьбой и развевающейся бахромой из черных перьев. Балансиром обычно снабжены только самые маленькие из пирог. Подчас приходилось наблюдать, что две пироги соединены вместе. У рыбачьих лодок на носу и корме были изображения кривляющегося человека с безобразным лицом, высунутым языком и глазами, сделанными из двух белых раковин. Часто рыбачьи пироги бывали соединены по две, и лишь самые маленькие из них имели балансиры, служившие для сохранения равновесия.
«Так как единственной причиной болезней, — пишет Кук, — являются, вероятно, невоздержанность и отсутствие физических упражнений, то не приходится удивляться тому, что эти племена отличаются неизменным прекрасным здоровьем. Всякий раз, как мы посещали их поселения, дети, старики, мужчины и женщины окружали нас, охваченные тем же любопытством, какое испытывали и мы; среди них мы никогда не встречали ни одного человека, страдавшего какой-либо болезнью, и у тех, кого нам приходилось видеть совершенно голыми, мы никогда не замечали на коже ни малейшей сыпи и никаких следов нарывов и прыщей».
Привыкшие к войне, считавшие каждого чужеземца врагом и видевшие в нем, по всей вероятности, лишь убойный скот, новозеландцы, естественно, всегда были готовы напасть на англичан. Но, как только они убедились в несовершенстве своего оружия и в могуществе противника, как только они поняли, что пришельцы по возможности избегают пользоваться теми смертоносными приспособлениями, страшное действие которых им пришлось наблюдать, они стали относиться к морякам дружелюбно и вели себя с достойной удивления честностью.
В то время как островитяне, виденные нашими мореплавателями раньше, не имели никакого представления о приличиях и стыдливости, с новозеландцами дело обстояло иначе, и Кук приводит тому много любопытных примеров. Не отличаясь такой чистоплотностью, как жители Таити, где климат гораздо теплее, не так часто купаясь, как те, новозеландцы, однако, заботились о своей наружности и проявляли даже некоторое франтовство. Так, они смазывали волосы каким-то рыбьим или птичьим жиром, который очень быстро протухал, вследствие чего от туземцев исходил неприятный запах. У них существовал обычай татуироваться; в некоторых татуировках проявлялись одновременно и изумительное мастерство, и вкус, какого трудно было ожидать у первобытного народа.
К величайшему изумлению, англичане убедились в том, что женщины уделяют туалету меньше внимания, чем мужчины. Волосы у островитянок были коротко острижены, без украшений, и они носили такую же одежду, как и их мужья. Единственная дань кокетству состояла в том, что они продевали в уши полоски ткани, перья, рыбьи кости, деревянные палочки; кроме того, с помощью нитки они подвешивали к ушам иглы из зеленого камня, ногти или зубы умерших родственников и вообще любые, даже самые необыкновенные предметы, какие им удавалось раздобыть.
Один из самых любопытных обычаев состоял в том, что тела мертвецов оставляли разлагаться под открытым небом и зарывали в землю только скелеты. Труп кладут под навес длиной в пятнадцать футов, шириной в одиннадцать и соответственной вышины; с одной стороны это сооружение открыто, а остальные три имеют стены, сплетенные из ветвей. Помост, на котором покоится тело, возвышается над землей примерно на пять футов. Там труп лежит, завернутый в ткани, а рядом — палица и каменный топор, принадлежавшие умершему. У открытого края навеса висит несколько кокосовых орехов в виде четок; снаружи стоит половина скорлупы кокосового ореха, наполненная пресной водой; к столбу подвешен мешок с несколькими поджаренными ломтями плодов хлебного дерева. Этот вид надгробного памятника носит название «тупапоу». Как возник столь странный обычай держать покойника на возвышении до тех пор, пока все мясо на нем не истлеет? Выяснить это оказалось невозможно. Кук отметил только, что кладбища, называемые «мораи», являются местом, где туземцы собираются для совершения своего рода религиозных обрядов и к которому они всегда приближаются не без страха.
Наиболее лакомым кушанием здесь считается собака. Этих животных, предназначенных для еды, никогда не кормят мясом, а только плодами хлебного дерева, кокосовыми орехами, ямсом и другой растительной пищей. Убитую собаку кладут в яму на раскаленные камни, прикрывают зелеными листьями и горячими камнями, присыпанными сверху землей, и четыре часа подряд мясо тушится; Кук, пробовавший приготовленное таким способом блюдо, нашел его очень вкусным.
7 июля началась подготовка к отплытию. За короткий срок ворота и ограда укрепления были сняты, стены разрушены.
8 это время один таитянин, особенно тесно сблизившийся с европейцами, явился на «Эндевор» с тринадцатилетним мальчиком, своим слугой. Туземца звали Тупиа. Когда-то он был первым министром королевы Обереа, а теперь являлся одним из главных жрецов на Таити. Он попросил взять его в Англию.
По ряду соображений, Кук согласился. Благодаря высокому положению, которое этот туземец раньше занимал, и той роли, которую он играл в настоящее время, он прекрасно знал все, что касалось Таити, и мог сообщить самые подробные сведения о своих соплеменниках, а впоследствии приобщить их к европейской культуре. Наконец, он бывал на соседних островах и хорошо знал условия плавания в окружающих водах.
Высокие, хорошо сложенные, ловкие, смуглокожие жители Таити носят одежду из белой ткани, изготовленной из древесной коры. Из двух кусков ткани, представляющих собой весь их наряд, один имеет четырехугольную форму и напоминает плащ. С дырой посредине, в которую просовывается голова, он походит на «сарапе» мексиканцев и «пончо» индейцев Южной Америки. Второй кусок ткани свободно обертывают вокруг туловища. Почти все мужчины и женщины имеют обыкновение покрывать тело татуировкой, состоящей из черных линий, расположенных близко друг от друга и образующих различные узоры. Эта операция производится следующим образом: кожу накалывают и углубления заполняют особой смесью из растительного масла и животного жира, оставляющей неизгладимый след.
Материальная культура была развита слабо. Выше мы упоминали, что таитяне не знали гончарных изделий. Поэтому Уоллис подарил королеве котел, который все островитяне рассматривали с исключительным интересом.
Что касается религии туземцев, то командир не обнаружил никаких ее следов. Ему показалось только, что в некоторые места, по всей вероятности кладбища, они входили с почтительным, скорбным видом.
Один из островитян, по-видимому более склонный, чем его соплеменники, к подражанию английским обычаям и их заимствованию, получил полный европейский костюм, оказавшийся ему очень к лицу. Джонатан — так его прозвали моряки — очень гордился новым нарядом. Чтобы довести до совершенства изысканность своих манер, он пожелал научиться пользоваться вилкой; но ему не удалось овладеть этим инструментом. В силу привычки он все время подносил ко рту руку, а кусок, Наколотый на вилку, проходил мимо его уха.