Теперь мы должны рассказать о путешествиях одного из ученых, лучше всех понимавшего связь между географией и остальными естественными науками. Его звали Александр Гумбольдт. Ему принадлежит слава пионера, указавшего другим исследователям плодотворный путь.
Гумбольдт родился в Берлине в 1769 году. Первым его наставником был Кампе, известный издатель многих книг о пу-тешествиях. Питая большую склонность к ботанике, Гумбольдт подружился в Геттингенском университете с Форстером-младшим, совершившим кругосветное плавание с капитаном Куком. Эта дружба, в особенности восторженные рассказы Форстера, по-видимому, послужили причиной зарождения у Гумбольдта страсти к путешествиям. Он изучает одновременно геологию, ботанику, химию, животное электричество и для усовершенствования во всех этих разнообразных науках совершает путешествия в Англию, Голландию, Италию и Швейцарию. В 1797 году после смерти матери, возражавшей против его поездок за пределы Европы, он побывал в Париже, где познакомился с молодым ботаником Эме Бонпланом. Вместе с ним он немедленно принялся за составление нескольких проектов путешествий.
Было решено, что Гумбольдт отправится в плавание с капитаном Боденом. Однако отплытие этой экспедиции без конца откладывалось, и выведенный из терпения Гумбольдт направился в Марсель с намерением присоединиться к французской армии в Египте. Он целых два месяца ждал отплытия фрегата, который должен был доставить шведского консула в Алжир; затем, раздраженный задержками, он вместе со своим другом Бон-планом уехал в Испанию, в надежде получить разрешение на путешествие в испанские владения в Америке.
Это было делом нелегким. Но Гумбольдт отличался исклю-чительной настойчивостью; к тому же у него имелись хорошие связи, горячие рекомендации, и он пользовался уже известным авторитетом. Поэтому, несмотря на нежелание испанского правительства, ему позволили посетить южноамериканские колонии и производить там любые астрономические наблюдения и геодезические съемки, какие он пожелает.
«Уровень воды в реке,— рассказывает он,— уменьшившийся за тридцать шесть часов на двадцать пять футов, продолжал падать. Среди ночи сук толстой коряги, скрытой под водой, очутился между бревнами моего плота и по мере того, как тот опускался вместе с уровнем воды, проникал все дальше и дальше. Если бы я не бодрствовал, то засевший на суку плот через некоторое время оказался бы висящим в воздухе. Это грозило самое меньшее потерей дневников и тетрадей с записями наблюдений — плода восьмилетней работы. По счастью, мне удалось в конце концов найти способ освободить плот и двинуться на нем дальше».
Вблизи от разрушенного города Сант-Яго, куда Кондамин прибыл 10 июля, среди лесов живут индейцы хиваро, уже целое столетие ведущие борьбу против испанцев, стремясь избавиться от работы на золотых приисках.
За порогом Мансериче открывается новый мир — океан пресной воды, лабиринт озер, рек и протоков, окруженных непроходимыми лесами. Хотя за семь лет Кондамин привык к жизни на лоне природы, он без устали любовался однообразным зрелищем сплошной воды и зелени. Покинув 14 июля Борху, путешественник вскоре миновал место слияния Мараньона с рекой Морона, спускающейся с вулкана Сангай, пепел которого иногда залетает за Гуаякиль. После этого Кондамин проплыл мимо трех рукавов реки Пастасы, в то время настолько вышедшей из берегов, что ни один из рукавов нельзя было измерить. 19-го того же месяца он достиг города Лагуны, где его уже шесть недель ждал дон Педро Мальдонадо, губернатор провинции Эсмеральдас, спустившийся вниз по течению Пастасы. В ту эпоху в Лагуне жили несколько сот индейцев, способных носить оружие и отобранных миссионерами из различных племен.
«Решив составить карту течения Амазонки, — пишет Кондамин, — я тем самым избавил себя от роли пассивного зрителя, которая во время спокойного плавания среди однообразной, хотя и новой местности могла бы оказаться скучной. Мне приходилось постоянно напрягать внимание, чтобы с компасом и часами в руке следить за всеми излучинами реки, замерять, сколько времени мы двигались от одного поворота до другого, определять ширину русла в разных местах и ширину устьев притоков, угол, образуемый ими при впадении, отмечать встречавшиеся острова и их длину, а главное — измерять скорость течения реки и движения плота, то идя по берегу, то плывя на плоту, и применяя различные методы, описывать которые я считаю здесь излишним. У меня не было ни одной свободной минуты. Я часто делал промеры глубины, измерял тригонометрическим путем ширину реки и ее притоков, почти ежедневно определял полуденную высоту солнца, а на всех стоянках — его диаметр при восходе и при заходе».
Одна из последних работ Палласа была посвящена югу России и называлась: «Топографическое описание Таврической области». Он написал ее по-французски и перевел на немецкий и русский языки. Очарованный этими краями, посещенными им в 1793 и в 1794 годах, он выразил желание в них поселиться. Императрица немедленно подарила ему несколько имений из числа удельных земель, и ученый-путешественник переехал с семьей в Симферополь.
Воспользовавшись случаем, Паллас совершил новое путешествие по южным губерниям России, приволжским степям и прилегающим к Каспийскому морю районам до Кавказа; наконец он объездил весь Крым. Часть этих мест он уже видел двадцать лет тому назад и смог убедиться в резких переменах. Хотя Паллас и выражает сожаление о хищнической эксплуатации лесов, он все же вынужден признать, что во многих областях земледелие развилось, появились новые центры обрабатывающей и добывающей промышленности, — одним словом, что страна идет по пути прогресса. Даже в Крыму, завоеванном совсем недавно, уже заметны значительные улучшения. А что будет через несколько лет!
Добряку Палласу, так полюбившему этот край, пришлось испытать в своем поместье множество неприятностей от татар. Его жена умерла, и, проникшись отвращением к Крыму и к его жителям, он уехал 8 сентября 1811 года в Берлин, чтобы там доживать свои дни.
Паллас оставил после себя два капитальных труда; в них географ, государственный деятель, естествоиспытатель, купец могли в изобилии почерпнуть надежные и точные сведения о мало известной до тех пор стране, природные богатства и потребности которой вскоре должны были коренным образом изменить положение на европейском рынке.
Биография Гийома Антуана Оливье, объездившего много восточных стран, очень интересна. Бертье де Совиньи привлек его к изданию статистического сборника, посвященного Парижскому округу. Начало революции лишило Оливье и покровителя, и платы за выполненную им работу. Стремясь использовать свои познания в области естественноисторических наук где-нибудь вдали от Парижа, он получил от министра Ролана назначение в отдаленные, мало известные районы Турецкой империи. Помощником ему дали ученого-естествоиспытателя Брюгьера.
Выехав в конце 1792 года из Парижа, оба ученых провели четыре месяца в Марселе в ожидании, пока подвернется возможность уехать, и лишь к концу мая следующего года прибыли в Константинополь. У них имелись письма, касавшиеся порученной им задачи, к послу Семонвилю. Но тот оказался отозванным. Его преемник, Сент-Круа, не имел никакого понятия об их путешествии. Чем заняться, пока придут из Парижа запрошенные Сент-Круа инструкции?
Оливье и Брюгьер не хотели попусту терять время. Они решили посетить берега Малой Азии, некоторые острова Греческого архипелага и Египет. Так как у французского посла имелось достаточно причин предоставить в их распоряжение лишь очень небольшую сумму денег, а собственные средства путешественников были весьма ограничены, они смогли только бегло осмотреть эти интересные страны.
По возвращении ученые застали в Константинополе нового посла, Вернинака, имевшего предписание отправить их в Персию. Там они должны были постараться расположить правительство в пользу Франции.
В то время Персия находилась в состоянии полной анархии, и власть переходила от одного узурпатора к другому — к неисчислимым бедствиям для населения. Престол тогда занимал Мухаммед-Хан. Когда прибыли Оливье и Брюгьер, он воевал в Хорассане. Французам предложили отправиться к шаху в эту страну, никогда не посещавшуюся европейскими путешественниками. Из-за болезни Брюгьера им пришлось отказаться и прожить четыре месяца в деревне, заброшенной среди гор.
Аббат Бартелеми опубликовал в 1788 году «Путешествие юного Анахарсиса»; благодаря своему общественному положению и научным заслугам, он вызвал у современников интерес к Греции и окружающим ее странам. Его влиянием, очевидно, объясняется склонность к занятиям историей и археологией, пробудившаяся у Шуазель- Гуффье.
Назначенный французским послом в Константинополе, Шуазель-Гуффье дал себе слово использовать свободное от исполнения служебных обязанностей время для путешествий с целью изучения археологических древностей и искусства гомеровской и геродотовской Греции. Эти поездки должны были пополнить образование молодого, двадцатичетырехлетнего посла.
Впрочем, надо полагать, что Шуазель-Гуффье сознавал свою недостаточную осведомленность, так как привлек к работе серьезных ученых и знатоков искусства: аббата Бартелеми, эллиниста д'Анс де Виллуазона, поэта Делиля, скульптора Фовеля и художника Касса, составивших известный труд — «Живописное путешествие по Греции». Самому Шуазелю-Гуффье при издании этого труда принадлежала лишь роль мецената.
Шуазель-Гуффье пригласил в качестве личного секретаря аббата Жана-Батиста ле Ш е в а л ь е, прекрасно владевшего древнегреческим языком. Тот побывал в Лондоне, где задержался по делам Шуазеля-Гуффье довольно надолго и успел изучить английский язык, затем направился в Италию и, серьезно заболев там, прожил семь месяцев в Венеции. Лишь после этого он попал в Константинополь.
Исследования ле Шевалье относились главным образом к тому району, где когда-то находилась Троя. Глубокий знаток «Илиады», ле Шевалье принялся разыскивать и, по его мнению, нашел все места, упоминаемые в поэме Гомера. Это кропотливое историко-географическое исследование сразу же по выходе в свет вызвало многочисленные возражения. Некоторые, например Брайянт, считали открытия ле Шевалье фантастическими по той простой прочине, что Троя и, тем более, Десятилетняя война существовали лишь в воображении того, кто их воспел. Ряд других ученых, главным образом англичане, соглашались с выводами французского археолога. Весь этот спор представлялся давно исчерпанным, но недавние открытия Шлимана снова придали ему злободневный характер.
Перенесемся теперь в другую часть Азии, так называемую Переднюю Азию. Прежде всего мы упомянем о путешествии Вольнея.
Все знают, по крайней мере понаслышке, его книгу «Руины». Описание путешествия в Египет и в Сирию представляет еще больший интерес. В нем нет никаких пышных фраз; это произведение, написанное простым точным языком, изобилующее фактами, является одним из лучших и наиболее поучительных в своем роде. Участники египетской кампании, говорят, нашли в нем ценные указания, а также точное описание климата и естественных богатств страны и нравов жителей.
Вольней тщательно подготовился к путешествию. Он относился к нему очень серьезно и хотел, чтобы его исход как можно меньше зависел от случайностей. Едва прибыв в Сирию, он понял, что не сможет близко ознакомиться с повседневной жизнью народа, если не изучит языка и не займется сам сбором всякого рода сведений. Поэтому он поселился в монастыре Мар-Ханна в Ливанских горах, чтобы изучить арабский язык.
Впоследствии, желая составить себе представление о том, какой образ жизни ведут кочевые племена Аравийских пустынь, он подружился с одним шейхом, научился владеть копьем, целыми днями не слезать с лошади и смог сопровождать бедуинов в их странствиях по пустыне. Благодаря хорошим отношениям с этими племенами он получил возможность посетить развалины Пальмиры и Баальбека, мертвых городов, до того известных только по названию.
«Его стиль, — пишет Сент-Бев о Вольнее, — лишенный всяких преувеличений и вычурности, отличается замечательной точностью и исключительной строгостью. Когда Вольней рассказывает о свойствах почвы Египта и ее отличии от почвы африканских пустынь, описывает «эту черную, жирную, легкую землю», которую приносит и откладывает Нил; когда он рассказывает о горячих ветрах пустыни, их сухом жаре, «напоминающем жар, исходящий из печи в момент вынимания из нее хлебов»; о тревожном состоянии воздуха, как только задуют эти ветры, воздуха «не туманного, а какого-то пыльного и серого, поистине полного мельчайших частиц песка, не оседающих и проникающих повсюду»; о солнце, «превращающемся в багровый диск» — во всех этих описаниях, дающих одновременно и общую картину и отдельные подробности, он достигает подлинной красоты — если это слово применимо по отношению к скупым строкам — красоты осязаемой, в какой-то мере врачующей, напоминающей слог Гиппократа в его «Трактате о воздухе, воде и земле».
Хотя Вольней не совершил никаких географических открытий, которые могли бы прославить его имя, мы должны все же считать его одним из первых путешественников, сознававших важность задач, которые перед ними стояли. Он пытался воспроизвести «подлинную» картину посещенных им мест, а это уже немалая заслуга для эпохи, когда все исследователи не упускали случая приукрасить свои рассказы, нисколько не думая о лежавшей на них ответственности.
Затем Макартни побывал в цветущей долине, где росло много деревьев, в особенности очень толстоствольных ив. Между деревьями расстилался густой ковер травы; ее пышному росту не препятствовали ни домашний скот, ни косцы. Китайские министры и англичане, добравшись до берега большого озера неправильной формы, сели на яхты и доплыли до моста, переброшенного через озеро в самой узкой его части; за ним озеро как будто терялось где-то в туманной дали.
Несколько дней спустя, 13 сентября Макартни и его свита были на торжественной церемонии по случаю дня рождения императора.
Назавтра и в следующие дни происходили великолепные празднества, на которых присутствовал Чьен-Лунг со всем двором. Одни за другими выступали акробаты, эквилибристы, фокусники, долгое время не имевшие соперников во всем мире, и борцы. Затем появились жители различных провинций империи в национальных костюмах, демонстрировавшие разнообразные изделия своих стран. Наконец зажглись огни фейерверка; он произвел очень сильное впечатление, хотя дело происходило среди бела дня.
«Некоторые номера программы явились для английских зрителей новостью, — рассказывается в отчете. — Для примера приведем один. На возвышение поставили большой ящик, и когда дно словно случайно отвалилось, мы увидели, как из ящика вылетало множество бумажных фонариков. Они выпадали в сложенном виде, совершенно плоскими, но, отделяясь друг от друга, стали постепенно расправляться.
Каждый принял свою обычную форму, и вдруг в них загорелся свет чудесного тона... По-видимому, китайцы очень изобретательны по части пиротехники. По бокам от большого ящика стояли похожие на него маленькие; когда они таким же образом открылись, из них вылетело по ленте огня, которая извивалась, образуя фигуры различной формы, блестела, как полированная медь, и сверкала, как молния, при каждом дуновении ветра. Номер закончился извержением искусственного вулкана».
Обычно после празднеств в честь дня своего рождения император отправлялся в леса Маньчжурии охотиться на хищных зверей; но так как преклонный .возраст лишал Чьен-Лунга возможности предаваться этому развлечению, то он решил вернуться в Пекин. Английское посольство должно было направиться туда раньше императора.
Макартни, проинструктированный церемониймейстером, взял двумя руками и поднял над головой большой великолепный золотой ларец четырехугольной формы, украшенный бриллиантами; в нем лежало письмо английского короля богдыхану. Затем, поднявшись по нескольким ступеням, которые вели к трону, Макартни преклонил одно колено, произнес очень краткое приветствие и вручил ларец его императорскому величеству. Богдыхан собственноручно милостиво принял ларец, поставил его рядом с собой и сказал, что «испытывает величайшее удовлетворение свидетельством уважения и доброжелательства его величества британского короля, проявившихся в присылке посольства с письмом и редкими подарками; со своей стороны он испытывает те же чувства к повелителю Великобритании и надеется, что между подданными обоих государств чсегда будет сохраняться доброе согласие».
После частной беседы с послом, продолжавшейся несколько минут, император преподнес ему, а также полномочному министру, различные подарки. Затем почетных гостей повели и усадили на подушки, перед которыми стояли столики, уставленные пирамидами чашек с разнообразными мясными блюдами и фруктами. Император тоже поел и все время выражал послу свое уважение и внимание, имевшие целью поднять престиж английского правительства в глазах общественного мнения на исключительную высоту. Больше того, Макартни и его свиту пригласили посетить сады Цхе-Хола. Во время прогулки англичане встретили императора; тот остановился, когда они его приветствовали, и приказал первому министру, считавшемуся наместником императора, и некоторым другим высшим сановникам сопровождать гостей.
Китайские вельможи взяли на себя труд провести посла и его свиту по обширным участкам, превращенным искусными садовниками в места отдыха и развлечений и составлявшим только часть этих огромных садов. Остальная часть была предназначена для женщин императорской семьи, и доступ туда находился под строжайшим запретом не только для членов английского посольства, но и для китайских министров.